Неточные совпадения
— Я — приезжий, адвокат, — сказал он первое, что пришло в
голову, видя, что его окружают нетрезвые люди, и не столько с испугом, как с отвращением, ожидая, что они его изобьют. Но молодой парень в синей, вышитой рубахе, в лаковых сапогах, оттолкнул пьяного в сторону и
положил ладонь на плечо Клима. Самгин почувствовал себя тоже как будто охмелевшим от этого прикосновения.
Веревкин сидел
на низеньком диванчике,
положив свою громадную
голову в
ладони рук как вещь, совершенно для него лишнюю.
И вот,
положив локоть
на стол и подперев по-бабьи
голову ладонью, она заводила под бережный, тщательный тихий аккомпанемент...
Шурочка совсем опустилась
на землю, оперлась о нее локтем и
положила на ладонь голову. Помолчав немного, она продолжала задумчиво.
Девушка постояла, посмотрела ему в спину, повернулась и ушла. С больным чувством обиды возвратилась она домой, уселась
на полу,
на маленькую скамеечку, за каким-то коленкором, который в тот день кроила, и,
положив на колени подпертую
ладонями голову, заплакала тихо, беззвучно, но горько.
Гораздо больше нравился мне октавист Митропольский; являясь в трактир, он проходил в угол походкой человека, несущего большую тяжесть, отодвигал стул пинком ноги и садился, раскладывая локти по столу,
положив на ладони большую, мохнатую
голову. Молча выпив две-три рюмки, он гулко крякал; все, вздрогнув, повертывались к нему, а он, упираясь подбородком в
ладони, вызывающе смотрел
на людей; грива нечесаных волос дико осыпала его опухшее, бурое лицо.
Подозеров нагнулся и с чувством поцеловал обе руки Александры Ивановны. Она сделала было движение, чтобы поцеловать его в
голову, но тотчас отпрянула и выпрямилась. Пред нею стояла бледная Вера и
положила обе свои руки
на голову Подозерова, крепко прижала его лицо к коленам мачехи и вдруг тихо перекрестила, закрыла
ладонью глаза и засмеялась.
Кожемякин сошвырнул тетради
на пол,
положил локти
на стол,
голову на ладони и, рассматривая в самоваре рыжее, уродливое лицо, горестно задумался...
Рядом с Верою, с ногами
на нарах, сидел высокий мужчина в кожаных болгарских туфлях-пасталах, — сидел, упершись локтями в колени и
положив голову на руки. Вера осторожно
положила ему
ладонь на плечо. Он поднял
голову и чуждо оглядел ее прекрасными черными глазами.
Она сидела
на дворе около ящика,
положив ладонь на мертвую
голову своего сына, спокойно ожидая чего-то, вопросительно глядя в глаза каждого, кто приходил к ней, чтобы посмотреть
на умершего.
Тут уже и самого старика слеза прошибла; он медленно подошел к жене,
положил ей широкую
ладонь свою
на голову и произнес прерывающимся голосом...
Он подошел к Гришке и торопливо шепнул ему что-то
на ухо; тот тряхнул волосами, приблизился к столу, взял стакан, залпом выпил вино, сел
на лавку и
положил голову в
ладонь.
Старый рыбак сел
на завалинку,
положил голову между
ладонями и нетерпеливо уткнул локти в колени.
Ермолай,
положив локти
на стол и запустив
ладони в черные свои волосы, глядел беспечно в окно; но усилия, с какими расширял он глаза, беспрерывное движение мускулов
на узеньком лбу его и легкое наклонение
головы свидетельствовали, что он жадно прислушивался к тому, что говорилось вокруг.
Выпитая водка подействовала
на Артура моментально. Лицо его покраснело и просветлело. Глаза забегали, как пойманные мыши, и заблестели. Он протянул ноги по земле,
положил кулаки под
голову и заулыбался.
На Цвибуша водка не повлияла. Его
голова осталась в таком же состоянии, как и была.
На Ильку водка подействовала угнетающим образом. Она села особняком, в стороне, подперла
голову ладонями и задумалась.
Они оба начали злиться и взвизгивать — но тут неслышно явилась Паша, сунула в дверь руку с зажженной лампой, — Четыхер принял лампу, поднял ее над
головой и осветил поочередно Бурмистрова
на постели, с прижатыми к груди руками и встрепанной
головой, изломанное тело Симы
на полу, а около печи Артюшку. Он стоял,
положив ладони на дуло ружья, и лицо его улыбалось кривой бессменной улыбкой.
И когда она утвердительно кивнула
головой, Сима тихо примостился
на краю кровати,
положил белую руку Лодки
на колено себе и стал любовно гладить
ладонью своею горячую пушистую кожу от локтя до кисти.
Коновалов скрипел зубами, и его голубые глаза сверкали, как угли. Он навалился
на меня сзади и тоже не отрывал глаз от книги. Его дыхание шумело над моим ухом и сдувало мне волосы с
головы на глаза. Я встряхивал
головой для того, чтобы отбросить их. Коновалов увидал это и
положил мне
на голову свою тяжелую
ладонь.
— Ай-ай-ай! — закачал опять
головой полковник, и затем, усевшись поудобнее
на нарах, он
положил локти
на коленях и, сложив руки
ладонями, подался туловищем вперед, как человек, располагающийся побеседовать подольше.
Из оцинкованного корыта шел теплый пар. Алевтина Петровна раскладывала
на столике мыло, кокосовую мочалу, коробочку с присыпкой. Распеленали ребенка. Стали мерить градусником воду.
Голый мальчишка лежал поперек кровати, дергал ногами и заливался старчески-шамкающим плачем. Мать, с засученными рукавами, подняла его, голенького,
положила над корытом так, что все тельце лежало
на ее белой мягкой
ладони, и погрузила в воду.